Тысячелетние кочерыжки

Мы даже про Колумба мало знаем, а про его брата не знаем вообще ничего. Хотя нет, кое-что нам все-таки известно: тому кто желает избежать нервного расстройства ни в коем случае нельзя иметь дела с кукурузой. Иначе можно впасть в дискуссию о роли северных попугаезаменителей.

Про то как мечту о прекрасном будущем съели козы в новой главе книги #вершкиикорешки (#аудиокниги #смирнов)

Донейт оставлю на случай, если захотите послушать следующую главу:

Просо — трава случайностей

Раньше все ели здоровую еду, не то, что сейчас — одна химия. Взять хотя-бы просо — злак, который еще недавно был деликатесом, а сейчас мы небрежно обзываем его «пшенкой».

Не стану открывать секреты: все подробности в новой главе про могар, ежовник, просо и мышей из книги #вершкиикорешки (#аудиокниги #смирнов)

Донейт оставлю на случай, если захотите послушать как ботаники над кукурузой бились:

Этот ужасный рис

Недалеко от Петербурга есть озеро с поросшими рисом берегами. Рис не обычный, а канадский — цицания. Та самая, урожай которой собирают на лодках. Обычный рис от цицании, впрочем, не сильно отстал, поэтому итальянцы с ним долго боролись, пока не обнаружили, что тому кто сеет рис даже собаки не нужны.

Где связь между рисом, итальянцами, собаками и питерской лесотехнической академией? — в новом рассказе из книги #вершкиикорешки (#аудиокниги #смирнов)

Донейт оставлю на случай, если захотите послушать следующую главу:

Как политика на растительность повлияла

Существует только один тип растительности, толкование которого не вызывает споров — это растительность на голове. Остальные служат поводом если не для критики, то во всяком случае для нескончаемого геоботанического ворчания. Все потому, что ботаника наука эмпирическая: тут не до конца понятно, что такое растение вообще, а уж совокупность растений каждый описывает в зависимости от жизненного опыта.

Термин «растительность» относительно молод, популярен и часто спекулятивен. Иногда так называют даже флору, что совершенно неправильно. Флора — это перечень растений конкретного местообитания, растительность же включает и флору, и биометрию, и динамику, и ценотические связи. Понятие сложное, а потому, прежде чем говорить с геоботаником, стоит узнать какой из научных школ он симпатизирует.

Школ много: упсальская, франко-швейцарская, англо-американская, московская, ленинградская и другие. Если вникать в нюансы, то список получается длинный. Но принципиально они представляют три группы: условные американская, европейская и ленинградская (она же эколого-доминантная).

Самая понятная — американская. Ее суть в следующем: нам пофиг, что такое растительность, мы изучаем как она изменяется во времени. Сторонники этой школы без конца ищут у растительности климакс, споря о его единстве, альтернативности и безысходности.

Специфику ленинградской школы великий русский геоботаник Владимир Николаевич Сукачев точнее всего выразил во фразе: «Растительное сообщество — есть понятие чисто конкретное». Растительность в локальном месте — это не просто набор растений, а некий «сверхорганизм». Утрированно, можно привести аналогию муравейника, называть который «муравьиным домом» стыдно даже в книжках для дошколят. Ценотические связи (взаимоотношения растений) чрезвычайно важный элемент растительного сообщества, который определяет отличие растительности от флоры. Во многом благодаря Сукачеву у геоботаники появилось второе имя — фитосоциология или социология растений. Правда, лет пятьдесят назад геоботаники решили избежать обвинений в антропоцентризме и переименовали свою науку в фитоценологию.

Сторонники ленинградской школы выделяют растительность на основе доминантов (преобладающие виды) и эдификаторов (виды, создающие условия среды), что чаще всего одно и то-же. В их понимании растительные сообщества имеют четкие, ну или не очень четкие, но границы.

Европейская школа чаще всего ассоциируется с франко-швейцарской, а потому ее называют браун-бланкистской (в честь ботаника Жозиаса Браун-Бланке). К ней вполне можно отнести московскую и упсальскую геоботанические школы. Европейская школа соглашается с ленинградской в значимости ценотических связей, но никакого сверхорганизма в растительности не признает. Проще говоря: что выросло, то выросло. Почему сообщества растений в разных местах имеют сходный флористический состав? Да потому, что в этих местах другие растения не выживут. А может и выжили бы, да откуда семена возьмутся? Растительное сообщество — это когда разных растений случайно намешалось и что прижилось, то и растет. Границ у растительности никаких нет, все нечетко перетекает из одного в другое. А если границы есть, то обусловлены они либо абиотическими причинами, либо вы просто мало описаний сделали. Более того, это признала вся прогрессивная наука и только ботаник по имени Дю Ри никак не угомонится.

В европейской школе растительные сообщества выделяют на основе постоянно встречающихся видов и не важно, являются они доминантами или нет. У ботаника ленинградской школы ельник и сосняк — это два совершенно разных сообщества, а ельник черничный и ельник кисличный довольно близки между собой. У браун-бланкистов ельник и сосняк — это близкие сообщества, если под пологом вы найдете одинаковые растения.

Сторонники ленинградской школы критикуют браун-бланкистов, говоря, что их произвольное разделение растительности подобно тому «как хозяйка режет сыр». В ответ на это, браун-бланкисты говорят, что пришло время навсегда отказаться от архаичной «еловой догмы»

Откуда же такое разделение? Да все потому, что основоположники ленинградской школы, начиная с Каяндера вели исследования главным образом в лесах, где эколого-доминантный подход наиболее удобен и очевиден. Европейские же ботаники делали упор на изучение лугов, где редко можно выделить один доминантный вид. В окруженной лесами Москве огромную роль среди геоботаников играл Леонтий Григорьевич Раменский, который с 1928 года работал в… институте луговой и болотной культуры.

Так бы и продолжался этот нескончаемый спор, но вмешалась большая политика. Идеи Браун-Бланке впервые начали применять в Советском Союзе еще в семидесятых годах. Тогда на фоне мощнейшей ленинградской школы они казались чем-то диковинным, но хорошо зарекомендовали себя при описании безлесных территорий. А когда в девяностых все посыпалось, начались любопытные процессы.

С одной стороны, оказалось, что лесное хозяйство — это убыточная отрасль. Причем остается таковой до сих пор. Точнее сказать, оставалась — в 2007 году был принят Лесной кодекс в котором ни разу не упомянуто словосочетание «лесное хозяйство». Осталась только лесная промышленность, то есть лес сейчас это не «сверхорганизм» и не случайное сочетание растений, а прежде всего месторождение досок. Идея о том, что лесник как парикмахер, должен думать не о том, что состриг, а о том, что осталось, верна, но юридически закреплена лишь в виде благих намерений о «долговременном» и «неистощимом» лесопользовании. В таких условиях говорить о финансировании исследований лесной растительности не приходится, а значит и научная школа представлена старыми геоботаниками и черт знает кем на хоз-договорных подрядах.

С другой стороны, после распада Союза появилась замечательная возможность международного сотрудничества и участия в совместных грантах. Но для этого необходимо привести собственные методы в соответствие с европейскими. Здесь и оказалось, что хочешь не хочешь, а систему Браун-Бланке использовать придется. Эколого-доминантный подход весьма хорош, но довольно сложно применять его даже в таком проекте как составление карты циркумбореальной растительности, не говоря уже о «Karte der natürlichen Vegetation Europas», составленной под руководством Удо Бона еще в 2004 году.


Сегодня большинство практикующих геоботаников в России либо полностью перешли на классификацию Браун-Бланке, либо вынуждены периодически к ней обращаться. Ленинградская школа кажется чем-то устаревшим, особенно в кругу фанатов Бориса Михайловича Миркина. Спасает эколого-доминантный подход только два обстоятельства. Во-первых, русская бюрократия посильнее ветреных научных воззрений. Распад страны еще не повод менять нормативы и стандарты. Мы не задумываемся, но всякая работа в лесу по-прежнему основана на трудах Морозова, Сукачева, Каяндера, Орлова, Арнольда и других натуралистов.

Во-вторых, эколого-доминантный подход в сообществах с явными эдификаторами действительно себя оправдывает, так почему бы его не использовать? Еще Мао Цзэдун говорил: «Пусть расцветают все способы классификации растительности». Тем более, что в свете последних открытий в топологии, многие разногласия между школами теряют всякий смысл. Взять ту же проблему дискретности/континуальности растительного покрова. Сколько было споров по этому поводу, а ларчик просто открывался: не надо применять геометрию Эвклида к объектам, для которых она не предназначена.

Едва ли стоит сейчас представлять растительные сообщества как «сверхорганизм», но и говорить о совершенной случайности комбинаций растений тоже довольно странно: все-таки ценотические связи часто играют в сообществах не меньшую роль, чем почвенные и климатические факторы. Достаточно вспомнить хотя-бы легендарный «Эффект группы у растений» Юрия Владимировича Титова. Ботаника — наука, увы, эмпирическая и склонна истолковывать увиденное в рамках текущей парадигмы.

Чем бы ни оказались растительные сообщества в действительности, главное что-бы это как можно меньше зависело от политики, моды и грантовых претензий. Иначе исследовать, использовать и охранять мы будем не реальность, а жизненный опыт предшественников.

Топтыгин в овсах

Что общего между Цицероном, Вергилием и курами-каннибалами? Правильно — овес. Рассказ про самую наглую культуру, а еще про то как в Сибири объявился летающий черный пришелец. #аудиокниги #смирнов #вершкиикорешки

Донейт тоже оставлю, вдруг захотите следующую главу послушать:

OpenStreetMap мертв

Формат конференций устарел. Позиция спикеров заранее известна, да и сами докладчики всегда одни и те же. В перерывах чай и светские беседы. Между перерывами карго-культ партийных заседаний. Пафос, слайды и попытки зевнуть не открывая рта, что-бы лицо выглядело еще более заинтересованным. «Это была потрясающая конференция» — говорят участники и моргают.

И только мы — конференционные фрики еще держимся. Я держусь и два моих учителя: депутат и гусляр. Можете сами убедиться. Остальные (вменяемые) доклады конференции @spbgeotex доступны по ссылке.

Большое спасибо за помощь организаторам, моей соседке по даче, Фридриху Ницше и Константину Эдуардовичу Циолковскому. Это была потрясающая конференция.

Яркие карты

Современные юридические нормы ограничивают употребление в печати некоторых слов, которые начинаются на буквы «х», «п», «е», «б» и «м». При общении с картографами к этому списку добавляются слова на буквы «я» и «к». Все потому, что стоит разговору зайти на тему оформления карт, как многие теряют голову и просят сделать что угодно, только бы выглядело ярко и красиво.

Если вы не видите в таком желании ничего странного, представьте, что вам предстоит создать не карту, а, например, молоток. Тем более, что между ними не так уж много различий. Это совсем не значит, что карты должны быть уродливыми, но согласитесь, эстетическая составляющая инструмента прежде всего проявляется в его работе.

Другое дело яркость. Стоит ли делать карты яркими? Сегодня ответ на этот вопрос почти всегда под рукой: достаточно всего-лишь поиграть с настройками телефона. Многие годами ходят с наполовину тусклым дисплеем: заряда тратится меньше, а картинка на экране та же.

Первым это явление обнаружил немецкий анатом Эрнест Вебер почти двести лет назад. Телефона у него не было, поэтому он клал на своих испытуемых грузы различной тяжести, пытаясь выявить минимальный порог чувствительности. Оказалось, что эта величина не только не постоянна, но еще и зависит от интенсивности воздействия. Вы легко отличите пятьдесят грамм от ста, но если взвалите на плечи мешок с цементом, ни за что не распознаете пару пропавших килограмм.

Формула Вебера позволяет вычислить минимально различимую величину раздражителя. У человека восемь анализаторов: зрительный, слуховой, тактильный, вкусовой, обонятельный, температурный, висцеральный и вестибулярный. Для каждого анализатора эта величина константна (насколько вообще применимо понятие константности в биологии). Константа Вебера для зрения составляет примерно 0,01. Это означает, что какова бы не была абсолютная яркость у двух объектов, если она отличается менее чем в сто раз, мы не сможем сделать различия.

Спустя треть века идею Вебера развил другой немецкий физиолог Густав Фехнер. Он сформулировал основной психофизиологический закон, согласно которому сила ощущения пропорциональна логарифму интенсивности раздражителя. В полной версии «закон Вебера-Фехнера» выглядит как E=k*lnJ+C, где E — интенсивность ощущения, k — константа Вебера для анализатора (0,01 для зрения), lnJ — логарифм интенсивности раздражителя, а C — индивидуальные свойства особи — коэффициент, более известный в биологии как подгониан.

Яркость на экране телефона увеличивается линейно, но чем он светлее, тем сложнее нам отличать изменения. Та же ситуация с картами. Когда человек смотрит на яркие цвета, мозгу сложнее уловить оттенки цвета, соответственно ухудшается либо читаемость карты, либо возможность ее наполнения. А ведь кроме яркости еще есть насыщенность, композиция, текстура, особенности носителя и много других вещей.

Значит ли это, что карты не должны быть яркими? Ни в коем случае. Есть тысячи ситуаций, где без ярких карт не обойтись: начиная от художественных произведений и заканчивая попытками скрыть проблемы наполнения. Но в целом с яркостью стоит обращаться столь же бережно, как и с деньгами. Не случайно ведь при изготовлении купюр разные страны тоже стараются использовать приглушенные цвета.

Вершки и корешки

В прошлом месяце я решил, что неплохо нам отдохнуть друг от друга и на несколько недель устроил на канале режим тишины. У вас появилась прекрасная возможность потратить несколько дополнительных минут на полезные дела, а я посетил крупнейшие ботанические сады Иберийского полуострова.

Впервые увидел высоченные драконовые деревья, опунции размером с грузовик, непролазные заросли монстеры. Пинал по дорожкам фаллические плоды незнакомого дерева (с указателями там совсем беда), съел подокарповую плодоножку и потрогал щетки каллистемона.

О последних двух видах я узнал еще когда в школе учился. Спасибо за это замечательному советскому писателю-ботанику Алексею Всеволодовичу Смирнову. Если где-нибудь найдете его книги — читайте обязательно, не пожалеете.

Я взялся перелистать старую книжку 1986 года «Вершки и корешки» и пропал — затянуло. А потом думаю, чего это я один наслаждаюсь? В книге кое-что устарело (все-таки написана еще до открытия CRISP-локусов), что-то сейчас звучит наивно, но все-равно она остается лучшим введением в историю сельского хозяйства.

А то некоторые считают, что пальцами в кнопки тяжело тыкать, а булки на деревьях сами растут.

Ну и что-бы далеко не ходить, вот вам сразу первая глава про гречку. Как ее изучал Дарвин, что такое незаконное опыление, чем хорош соленый навоз и почему сильнее всех тоскуют по гречке французы.

Донейт тоже оставлю, вдруг захотите следующую главу послушать: