Июль, август, февраль

Июль, август, февраль

Более всего я сожалею об отсутствии должного образования. Спроси о последних открытиях в области ветеринарии или космогонии, увидишь расстроенное лицо. Из всей скандинавской филологии знаю только «Перкеле», а историю Древнего Рима учил по фильму «Астерикс и Обеликс против Цезаря», где Цезарь — как Путин, только римский. Ввязывался в интриги, расширил границы, полюбил южную красавицу, был энергичен, скромен, неприхотлив, но дворец себе выстроил и по эпиграммам поэта Катулы был редкостный гомосексуалист. Не зря история политических режимов обязана ему термином «Цезаризм».

Суверенная демократия кончилась для Гая плохо. Вступивший в наследство пасынок Октавиан — седьмая вода на киселе убил сына Цезаря от южной красавицы, продолжил расширять границы, укрепляя властную вертикаль. Был он еще более скромен и неприхотлив, потому освобожден от подчинения законам и выбран консулом, третьим, но пожизненным. Потакая народной любви, ввел регулярный налог, устраивал хлебные раздачи, разорял италийских крестьян, укреплял общественную мораль и традиционные ценности. Жил долго, но детей не имел, если не считать беспутную дочь. Может от того неурожайное выдалось время для рода Юлиев, что носили они божественные титулы, а у бога с сыновьями всегда проблемы.

Пасынок Октавиана Тиберий, при котором распят Иисус Христос, был насильно женат на сводной сестре — беспутной девке, которых топили в мешке с петухом, змеей и собакой, но отец сжалился, отправил дочь в ссылку и благополучно помер. Тиберий слыл мрачным скупым подкаблучником, политику Юлия и Октавиана продолжал, но охотнее занимался внутренними делами государства. Римляне стабильность не выдержали, найдя нового героя в лице полководца Германика, растущее влияние которого было прервано внезапной смертью. Отравитель Германика указал на причастность Тиберия, убил себя и породил массу слухов, от которых Тиберий уехал из Рима на Капри, где завещал разделить власть между внуком и сыном Германика по прозвищу Калигула. Если не прямой сын, то хотя-бы внук императора мог получить власть, но Германик-младший содействовал скорейшей смерти Тиберия, объявил завещание недействительным, казнил внука и принялся насаждать гуманизм по всему Риму.

Начал Калигула с уменьшения налога, возобновления строительства, бесплатной раздачи хлеба и бесконечных увеселительных мероприятий для народа. Через три года деньги закончились, поэтому к старым налогам прибавили новые, включая налог с проституции в размере платы за одно сношение в день. Имущество прошлых императоров распродали на торгах, но даже это не спасло ситуацию — Калигула объявил себя богом, начал войну с Нептуном и Юпитером, назначил сенатором коня и всячески демонстрировал собственную неадекватность, за что спустя несколько месяцев, через четыре года после становления был убит.

Новым императором стал Клавдий — трусоватый римский ученый с политическими амбициями. Получив с помощью подкупа власть, первым делом реабилитировал старых преступников, укрепил властную вертикаль и создал нечто похожее на аппарат президента. Жить при Клавдии стало лучше: налоги снизили, Британию завоевали, построили новый порт и несколько акведуков, один из которых работает до сих пор. Сам Клавдий не прекращал научных изысканий, позабыв о властной и деспотичной жене Мессалине, которая плела интриги, не скрывала любовника и пыталась устроить заговор против мужа, за что была вначале сослана, а после убита.

Агриппина младшая — вторая жена Клавдия оказалась еще хуже первой. Будучи сестрой Калигулы, предавалась вместе с ним бесконечным оргиям, пока не была сослана за разврат и прелюбодеяние на Понтийские острова, где добывала пропитание ныряя за морскими губками. После убийства Калигулы вернулась обратно в Рим, вышла замуж за Клавдия, но страстно любила только сына, которого родила от страдающего водянкой первого мужа. Любовь заключалась в постоянных интригах против Британника — сына Клавдии и Мессалины. Уставший от происходящего Клавдий приблизил родного сына к себе, за что на ужин получил от жены полную тарелку ядовитых грибов.

Императором стал приемный сын Клавдия, ученик Сенеки — просветленный и в высшей степени интеллигентный юноша по имени Нерон. В перерывах между посещением борделей он убил брата, отправил в ссылку властолюбивую мать и обвинил учителей в преступлениях. Агриппина начала угрожать отстранением Нерона от власти, за что была убита после трех неудачных попыток.

Нерон правил как убежденный сторонник Навального. Снизил налоги, развернул широкую борьбу с коррупцией, запретил роскошные публичные приемы, отменил пошлины, строил народные школы и театры. Был человеком прямым и открытым, за что снискал всемерную любовь народа. Провел успешную освободительную войну в Армении, установив по всей империи мир. Когда жить стало так хорошо, что дел для правителя не осталось — принялся сочинять песни, выступать в театре и устраивать для римского народа массовые репрессии. После пятидневного пожара впустил всех нуждающихся во дворцы, отстроил город заново, организовал показательные казни христиан и вернул славную традицию многодневных оргий.

Пожары, чума и огромные расходы вынудили поднять налоги. В провинциях начались мятежы, армия отказалась подчиняться. Императору оставалось уйти из жизни в театральной манере, что он сделал, подобно матери, с третьей попытки. Народ возликовал, имя Нерона стерли с монументов, главенство Юлиев-Флавиев сменилось безвластием и гражданской войной, победителем из которой вышел Веспасиан.

После нероновской борьбы с коррупцией ситуация в государстве была столь плоха, что потребовалось возрождать коррупцию заново. Налоги подняли, расходы снизили до минимума. Развернулась большая программа строительства и помощи пострадавшим. Умер Веспасиан естественной смертью, оставив наследником сына по имени Тит, слава о благоденствиях которого была необычайной.

Когда Тит умер от лихорадки, его брат Домициан ограничил сенат, приказал называть себя богом, раздал денежные подарки, вернул званные обеды, устроил бесконечные массовые зрелища, усилил цензуру, начал гонения философов и переименовал сентябрь в германик, а октябрь в домициан. Римская аристократия этого не выдержала, Домициана убили, а месяцы переименовали обратно.

Началась эпоха пяти хороших императоров, происходивших из рода Антонинов: Нерва, Траян, Адриан, Антоний Пий и Марк Аврелий. Бескровное время процветания без репрессий, заговоров и катаклизмов завершилось гражданской войной после того как философ-стоик Марк Аврелий завещал империю кровному сыну Коммоду.

Коммод, предаваясь бесконечному разврату, за пятнадцать лет истратил всю казну Римской империи. Подкладывал кал в пищу, играл во врача, препарировал живых людей, носил женскую одежду. Называл себя сыном бога, переименовал Рим в город Коммода и дал новые названия месяцам. Луцилла — сестра Коммода пыталась организовать против него заговор, но была раскрыта, отправлена в ссылку на остров Капри, а после убита. Шестнадцать столетий спустя в ее честь назвали зеленых падальных мух Lucilia caesar, которые пять месяцев лежали в моей холодной кладовой, а сейчас проявили признаки жизни и хотят покинуть убежище. Другой бы не размышляя выбросил, но сам Гомер упоминал этих мух в сочинении. Про кого из нас написано в «Иллиаде»?

Выйдешь на улицу, откроешь банку с опарышами и видно как расцветает великая империя.

Военное кладбище

Коллекция жуков

Прошлым летом довелось побывать мне в Вальверде, где по прежнему здравствует и занимается контрабандой мой старый знакомый. Наша дружба зародилась на коммерческой основе, но быстро переросла уровень простого товарно-денежного обмена. Я зову его дядюшкой, хотя никаким дядей он мне не является. Он зовет меня чужим именем — эти прозвища устоялись со времен нашего знакомства, и по сей день остаются неизменными.

В этот раз я оказался у него совершенно случайно — проездом. До отправки борта был еще целый день, а потому я заглянул в знакомую квартирку с рассохшейся скрипучей лестницей, пыльными подоконниками и сухими цветами в пустой вазе.

Дядюшка по случаю моего приезда открыл «Рэй Соланьехо» и под неспешное распитие текилы повел разговор о текущих делах, вечных проблемах на таможне, новом префекте и недавнем захвате партии кокаина с перестрелкой.

— Что нам говорили? Уйдет генерал Эсперанса — наступит порядок. Ну хорошо, уже двадцать восемь лет прошло с его смерти. Где порядок? Только кричат без конца и обсуждают странный бизнес. А я простой работяга — мое дело груз получить и груз передать. Мне все эти разговоры до лампочки.
— Так хорошо ведь. Наступит порядок — что ты будешь делать? Как дела будешь вести?
— Ты меня не учи. Старый койот может сквозь песок пройти. Я свое дело знаю — еще в старой войне первым следопытом был.
— Ты не рассказывал, что воевал.
— А чего там рассказывать? Когда старик Рамон устроил переворот, начались по всей стране волнения. Я тогда совсем молод был — моложе тебя. Вечеринки, женщины, вольная жизнь. Не заметил, как вся эта — дядюшка произнес незнакомое мне слово — переросла в настоящую гражданскую войну. В семьдесят третьем, в апреле, вернулся я домой под утро, а дверь выломана. На столе записка — немедленно явиться в жандармерию.
— И чего, ты так взял и пошел?
— А чего мне не пойти? У меня там чужих нет, да и предъявить мне нечего. Спрятал на всякий случай все лишнее и пошел в дом под платаном, а там мне объявляют — ты, дескать рекрутирован на борьбу с Рамоном Эсперанса. А не хочешь — вон карабинер тебя во дворик отведет. Тут уж некуда было деваться. Подписался. Тем более, в стране все закрутилось так, что и бежать смысла не имело — не было более безопасного места в стране, чем армия. Во всяком случае, пока тебя в бой не пошлют.

Отвезли нас на запад к Рио-Де-Сангре. Выдали одежду, дали винтовку и стали учить как убивать повстанцев. Утром покормят вареным сорго с жиром — редкостная дрянь, я тебе признаюсь. Потом на плац: винтовку поднять, винтовку опустить. Альфарес стоит, потом обливается, орет, а нам что? Нам эти винтовки и даром не нужны. Кто уронит, кто не на то плечо ремень накидывает. Кто закурит. Альфарес, аж раздуваемся, мы стоим смеемся.

Однажды нас повезли на стрельбы. В паре миль от лагеря мы получили винтовки без патронов, выстроились в каре и смотрели, как Альфарес штыком протыкает мешок с соломой.

— А стрелять будем?
— Стрелять будете во врагов.

Большую часть дня мы сидели в казарме и часами собирали и разбирали винтовку. День за днем. Сорго с жиром и сборка-разборка винтовки — вот и все, что запомнилось. Хотя нет, помню еще, как по вечерам строили нас на плацу и выходил толстый коронель по фамилии Собесто. Выйдет перед нами, осмотрит, помолчит, а потом начинает:

— Строй! Встань ровно, сперма мофета! Сыны Отечества! В скором времени вам предстоит оборонять Вальверде от полчищ Рамона Эсперанса. Проклятый предатель нарушил присягу и желает превратить нас в своих вассалов. Но мы не позволим ему! Проклятый враг должен быть уничтожен! Стреляйте его бандитам в голову, проткните им брюхо вашими штыками. Не оставляйте никого в живых! Я хочу, что-бы по всей стране скрипели веревки висельников. Что-бы песок стал красным как на закате! Выпустите всю поганую кровь этого отродья! Пусть они захлебнутся в крови, пусть булькают и хрипят, тянут свои мерзкие руки в мольбе о помощи — нет сочувствия им от нас — глубже вонзайте ножи в самое сердце предателей! Ваш долг — заткнуть эти поганые пасти, перемолоть эту дрянь как мерзких жуков. Разорвать на части. Если не будет патронов — бейте их гранатами, пусть лишатся они своих грязных рук, которыми хотели взять власть, пусть оторвет им поганые ноги, которыми смели они топтать нашу землю. Не будет гранат — режьте эту падаль ножом нещадно — пусть размотается по земле их брюшина, пусть почувствуют они на себе вашу поступь. Не будет ножа — грызите им горло зубами, не жалейте зубы! Настало время защитить нашу страну!

И все в таком духе. Строй гудел, иногда взрываясь одобрительными выкриками. Саленто — мой сосед по койке срывал с плеча винтовку и тряся ей в воздухе повторял: «Верно, Санта-Лючия! Разорвать их!». Потом Собесто устраивал перекличку, распределял наряды на следующий день и все начиналось как обычно: сорго с жиром, плац и бесконечная сборка-разборка винтовки.

Так мы жили несколько недель. Потом приехали грузовики из которых выгрузили новых рекрутов, а мы заняли их место и поехали воевать с генералом Эсперанса.

Высадили нас возле какой-то скалы у палаточного лагеря с ранеными. Все орут, стонут. Бинты какие-то, труп на носилках. Рядом сидят солдаты и один саргенто — играют в карты, хохочут и пердят так, что раненых не слышно. Мы как-то потускнели сразу. Капитан проводил нас в палатку и объявил, что завтра идем в наступление — нужно отбить поселок, я уже и не помню какой. Поели, легли, но разве заснешь? — кругом бесконечно стонут раненые, молчат мертвые и хохочут живые.

Проснулся от команды капитана. Построились. Выслушали задачу. Солдаты, которые еще вчера хохотали за игрой в карты стояли с серыми лицами не соблюдая строя.

Вышли походным строем, через несколько часов подошли к поселку. Никто не стреляет, тишина. Рассредоточились. Рядом со мной шел солдат, хохотавший вчера за картами.

— Будут стрелять — не высовывайся. Успеешь еще — проворчал он. Больше мы не разговаривали.

Обошли дом — никого. Двухэтажная развалюха. Стена с пробоиной. Рядом разбитый автомобиль. Осколки стекла на земле. Давай-ка я еще бутылочку открою — дядюшка встал из-за стола и потянулся к шкафчику.

— А дальше что?

— Дальше? Как тебе сказать, что-бы ты почувствовал? Представь разрушенный город на рассвете. Тишина абсолютная, только под ногами стекло хрустит. Идешь — как в глубину ныряешь — каждый метр вперед все тяжелее и тяжелее. Повернули за угол там кусты какие-то и еще помню окно в глаза бросилось — аккуратное такое, со стеклом. Я еще думаю, как так — везде окна выбиты, а это целое и такое чистое и резко шум откуда-то сверху. Будто радиопомехи на полную громкость включили, я и не понял ничего. Солдат передо мной дернулся и завалился. Чувствую в ногу что-то ударило. Отскочил. Вспомнил что стрелять надо — поднял винтовку и начал палить наугад, в сторону звука. Опять тихо стало. Ощущаю как по ноге что-то теплое течет, а посмотреть боюсь, надеюсь что обмочился, а если кровь? Сижу не двигаясь, слышу в стороне стреляют. Сзади из-за дома вышел Саленто и вновь этот шум радиоприемника, такой громкий, что уши закладывает, вспышка, грохот такой, что уже ничего не слышу. Надо думаю выбираться отсюда. Ну ее нахрен эту войну и этого генерала Эсперанса. Начал обратно пятиться, но за что-то зацепился. Смотрю, а у меня из живота кишки волочатся, а я на них коленом наступил. Это как, умру что-ли? Да ну, не может такого быть. Есть же какой-нибудь способ, сейчас обратно уползу, врачи промоют, обратно положат. Бросил винтовку, кишки подобрал, главное, думаю, что-бы грязи на них не налипло или стекла не дай бог. Все мокрое от крови, скользкое. Метра четыре назад отполз, тут мою голову что-то толкнуло, все потемнело и я умер. Через семь месяцев Рамон Эсперанса по всей стране диктатуру установил, а Коронель Собесто занялся изготовлением оверлоков для швейных машинок.

— Ах ты, вьеха либре! Я повелся вначале. Сидит тут сказки мне рассказывает. Давай выпьем лучше. Зачем врешь-то?
— Если бы я не врал, разве сумел бы тебе правду сказать? Про подвиги пусть другие втирают, а моя история самая правдивая. Пойдем лучше я тебе коллекцию жуков покажу, у меня пару новинок появилось — ты таких явно еще не видел.

Все-таки замечательно, когда в чужом краю есть к кому зайти в гости, выпить текилы, обсудить текущие дела и посмотреть на лучшую в стране коллекцию жуков.

C Непрекращающимся!

C Непрекращающимся!

Терпеть не могу праздники, а новогодние особенно. Одно разочарование, сопряженное с чередой страданий. Сначала все судорожно переклеивают последнюю цифру на прошлогодних новогодних плакатах. Потом мучительно и тщетно ищут компанию и место, где можно отметить праздник без тоски и банальности. Потом отмечают не там где хотели — банально и с тоской. Фейерверк! Фейерверк надо посмотреть! Нахуй он сдался этот фейерверк, лучше селитру с алюминиевой пудрой в унитазе смешать — вы этот бенгальский огонь на всю жизнь запомните. На худой конец, можно заполнить водой бутылку из под водки на треть, на треть проложить сухой травой не смешивая, на треть заполнить карбидом, привязать смоченную в бензине тряпку, поджечь, взболтать и подбросить. Лучше с балкона. Такое файершоу будет, что все охуеют. Если карбида не достать (куда он блядь делся весь?) — берите бабские дезодоранты, из них тоже охуенную штуку можно делать. Самое банальное, особенно если вы в гостях, запихнуть баллон в курицу (или утку, смотря чем хочет удивить хозяйка) и поставить ее на разогрев в духовку. Но еще лучше устроить «Гагарина». Возьмите металлический прут, можно толстый алюминиевый или стальной провод и привяжите к его краю баллон так, что-бы днище баллона не выходило за край прута. Поймайте таракана и приклейте его к баллону — это Гагарин. Потом вонзите прут в землю так, что-бы он вытаскивался совершенно свободно и разведите под баллоном костер. Огонь плавит пластмассовую пипку и вся эта конструкция со стабилизатором и тараканом улетает в космос. Если опыта мало, конструкция у вас просто ебнет — тоже неплохой вариант.

Еще можно серы со спичек накрошить между двумя болтами, соединенными одной гайкой. Закрутить болты как можно плотнее, привязать к одному из болтов пакет и подбросить. Это конечно не карбид, но если вы с детьми — самое то. Дешево и можно подарки не дарить.

Но вы же не будете этого делать, верно ведь? И «голубой огонек» не будете смотреть, потому что это совсем пиздец. И все равно праздник будет невыносимо тосклив, будто кто-то включил этот «голубой огонек» в вашей голове. Но самое мучительное — это куранты. Весь год живешь, привык уже. Февраль, июнь, сентябрь, ноябрь. И тут год заканчивается. Тридцатое декабря. Тридцать первое декабря. Пол-третьего. Без двадцати пять. Пятнадцать минут девятого. Без четверти полночь. Пять минут. Минута. И вот стрелка подползает к двенадцати. Осталось четыре секунды, три, одна… и сразу наступает новый год. Сразу, блядь! Ни секунды перерыва. Ни мгновения. А в новом году опять та же бессмысленная хуета. Тлен, тщетность, страдание, тоска и взгляд на часы: скоро ли конец рабочего дня?. Один бред. Вы сами все это знаете, и от знания такого неизбежно нахуяритесь так, что поземка вам завидовать будет. Пить что-бы все кончилось здесь, немедленно. Что-бы утро не наступило.

Первого января всех будет пытать помидор, который, когда пьешь из трехлитровой банки рассол, плюхается с самого верха помидорной кучи. Потом гости, настолько стремные, что при них неудобно даже в носу пальцем ковырять. Потом второе января — тоска от того, что новый год уже начал сбываться, а ожидания от него еще нет, и по видимому в этом году нас опять наебали. Потом седьмое января — рождество, надо луковой шелухой яйца красить. Хотя нет, это пасха. Вот самый ебанутый праздник — всегда на воскресенье выпадает. Иисус, мудак, не мог в другой день недели воскреснуть? Потом старый новый год — поминки по надеждам на то, что новый год будет лучше старого. И понеслась. К февралю все потихоньку войдут в рабочий режим, и будут жить в ожидании старта оптовых закупок носков и одеколонов.

Было в уходящем году несколько приятных событий, но большей частью год был говно, а следующий будет еще хуже. Праздновать это нет никакого смысла. Если только сесть в санки и с криком «Ёбтвоюмать!» полететь вниз с горки в карьер. Что в принципе все мы и так делаем, только в более растянутом варианте.

Мне, как иррациональному анархисту, дарвинисту, имморалисту и похуисту, непонятно чем вызвано это всеобщее помешательство. Я бы еще понял праздник зимнего солнцестояния, но отмечать тридцать первое декабря — словно сунуть хуй в зеленку, а потом каждый раз в туалете этому радоваться. Что мы такого сделали в этом году, что-бы так праздновать? «Прожили» — ну охуеть достижение. Все с остервенением режут салаты и уверяют друг друга, что следующий год будет лучше. Вы что, в этом году не жили?

Вялая надежда теплиться лишь на то, что следующем году будет больше интересных новостей. Путин чихнет на пресс-конференции, вдоль Охотного ряд расставят четыреста пятьдесят виселиц, Навальный догадается связать митингующих подростков буксировочными тросами, что-бы мясорубка улицы перемолола активистов и космонавтов в однообразную смесь крови, мяса и говна. Террористы взорвут бомбу перед рамкой досмотра, Ходорковский повесится принимая ванну, а белорусские фашисты покажут распятого мальчика, после чего войдут в состав России, хотя никто это не признает. Мы все таки давно сидим на этом дерьме, пора повышать дозу.

В реальной жизни, нас будут окружать те же рожи, с которыми мы потратим еще один год жизни, обсуждая как «депутаты живут на наши налоги». И не один бюджетник не признается, что на самом деле это он живет на налоги депутатов. И по справедливости, с него нужно спрашивать: какого хуя у нас кругом такое говно, а вы в своих институтах пизденеете по пол-дня? Потому что с депутатского налога можно трем доцентам зарплату платить, а доцент платит налогов столько, что его выгоднее расстрелять. Но оба творят на работе какую-то дикую хуету. Те же, кто именует себя предпринимателями сидят на господрядах, либо на подрядах у тех кто сидит на господрядах, либо обслуживают всех вышеперечисленных.

Я налоги не плачу и мне до фаянсового фонаря схемы финансовых взаимоотношений. Но огорчает, что подводя итоги года, все молчат про то, как они, словно подснежники обосрались и проебали все что смогли. Но новый год будет лучше прежнего — мы вновь обосремся и проебем то, что кажется невозможно проебать. Так с чего все ходят такие довольные? — Требуется почистить папайю, справитесь? — Конечно, я однажды унитаз вилкой чистил.

Мой прогноз на следующий год: «вялый пиздец». И от такой безвыходности хочется залить все водой на треть, на две трети сухой травой с карбидом и хорошенько встряхнуть. Праздник ведь.