Мюсли №038

Комната была невероятно убога. Чуть больше грузового лифта, с низким потолком и заваленным подоконником у небольшого окошка. Обои содраны, а из мебели только советская покосившаяся табуретка и раскладушка со спящим на ней хозяином, укрытым черной шинелью. Кухонный стол заменяли четыре стопки сложенных у стены книг. На них стояла электроплитка с немытой сковородой и маленькая деревянная солонка. Вся остальная посуда (чайник, маленькая кастрюля, ложка, миска, кружка, доска и нож) лежали на полу рядом.

Сюда я попал случайно. Мне необходимо было сделать обзор литературы для кандидатской диссертации клиента. Работа простая, и по тем временам неплохо оплачиваемая. За один обзор, я требовал обычно пять-семь тысяч рублей и две недели времени. Работал я так. Первые три дня я не притрагивался к работе, выполняя более важные дела. День на четвертый-пятый все важные дела обычно заканчивались, но обязательно появлялся кто-то с кем необходимо было выпить. Дней за шесть до дедлайна я вспоминал о задании, настроение мое портилось и я немедленно отправлялся за портвейном, который в ту пору еще можно было купить за сто пятьдесят рублей. В итоге, к самой работе я приступал за двадцать часов до ее завершения и никогда не опаздывал. Опытным путем доказано, что среднее время для написания хорошего обзора литературы для кандидатской диссертации составляет от четырнадцати до шестнадцати часов. Если делать быстрее получается халтура. Если делать дольше — возникает необходимость думать и анализировать, а это нахуй никому не нужно.

Для завершения полноценного обзора мне не хватало только абзаца о пригодности описанного процесса для экологического моделирования. Тут-то мне на глаза попалась статья «Обобщенная модель солитона на базе клеточных автоматов с нечеткими переменными». Это была потрясающая вещь. Там было все: введение отрицательных нечетких чисел. Критерии автоматического расчета характеристических функций. Самоподобная структура клеток, которая порождала рекурсию и каскадные процессы в динамике клеточного автомата…

Я написал автору письмо и к большому удивлению получил приглашение встретиться лично. Жил он в подвале на проспекте Пахоменко. Подвал этот я узнал сразу — в нем находилась мастерская по ремонту телевизоров. Несколько лет назад до этого я помогал какой-то алкоголичке тащить туда тяжеленный телевизор. Телевизор очевидно предназначался на пропой, но спутница уверяла меня, что всего-лишь хочет починить настройку каналов. Возможно этот телевизор был ворованный. Но о том, что в мастерской есть жилая комнатка я не знал.

— Здравствуйте!

Хозяин спал. Я пошевелил его за плечо. Из глубины пропитого лица на меня посмотрели два красных глаза.

— Чего тебе?

— Я по поводу статьи

— А, тогда другое дело — хозяин медленно сел на раскладушку. И потер лицо руками. В мастерской никого нет?

— Мужик был, но он ушел уже.

— Добро. Сними плитку и несколько книг, там под де Кюстином все лежит. Организуй тут, на стульчике, я пока поссать схожу.

Под де Кюстином лежала методичка «Квазирегулярная аимптотика решения сингулярно возмущенных задач». А под ней в стене открывалась ниша, содержащая в себе промасленную пластиковую полторалитровую бутылку на три четверти наполненную жидкостью чайного цвета, сморщенное яблоко и несколько купюр разного номинала. Я выставил все это на табуретку.

— А рюмки чего не достал? — вернувшийся хозяин подошел к «столу». Одним движением снял две стопки книг (вместе с де Кюстином и «Асимптоматикой») и положил их передо мной.

— Заодно и стул тебе будет, хватит на ногах стоять. — вынув рюмки, он уселся на прежнее место и разлил по первой.

— Куришь?

— Только когда выпью.

— Ну не будем тогда тянуть.

Мы выпили по первой и я взял сигарету из пачки «Винстона». Коньяк оказался средней паршивости, но для своей упаковки был весьма недурн.

— Вот ты говоришь: «Россия, Россия…» А что Россия-то?

— Что Россия?

— А хуй его знает. Я сам вот сижу и не понимаю. Всегда учили, что великая, история глобальная. Народ-труженник, армия доблестная. Ты в армии был?

— Нет — честно спиздел я.

— И правильно, нехуя там делать. Вся армия давно мандавошками заросла. Шакалье гнилое пошло. Есть пару нормальных, остальные — не офицеры а хуйня из под ногтей. Был у нас каптретий, Хреновинников фамилия. Приперся в говно, выстроил всех и приказал рацию вынести. Пока ее несли, он блевать начал, всю палубу заблевал, мудак такой. И что ты думаешь с ним сделали?

— Уволили?

— Да хуй там. Там же и остался. А почему? Да потому что пидарасней все пропиталось. Куда не ткни — все смотрят так понимающе, а как до дела — хуй найдешь кого. Над ними уже срочи смеются. Ты яблочко-то бери. Как раз к коньяку. Это мне вместо зарплаты за телевизор принесли. Совсем ебанулся народ. Ладно, хватит ее держать, давай за знакомство.

— За знакомство же первую обычно пьют?

— Это если с трезвянки. А с синьки надо вначале за здоровье, потом уже все прелюдии начинать. Хватит болтать, ауру нарушаешь!

— Раньше в день человек по пять приходило, сейчас в неделю если трое придет, уже хорошо. Бутылками добираем, да банкой алюминиевой. Фомич обувь еще делает. Я по электрике понимаю немного, так и крутимся. Я-то главное, что думаю? Телевизоры что-ли у людей не ломаются? А потом уяснил — они их не чинят. Выбрасывают и новые покупают — здоровые плоские. А нахуя спрашивается-то? Рожи то там все-равно те же самые? Что в плоском, что не в плоском.

— Плоские не чините?

— Пробовал пару раз, но там оборудование надо. Знания опять-же обновить надо, да и на гарнтии они обычно. Никто не предлагает, а и предлагали бы не взялся — не мой профиль. Да и хер с ними. Ты вот лучше скажи, нахера это все?

— Что именно?

— Да все!  Поебень вся эта блядская. Тут-то еще ничего. Знаешь почему в больших городах хорошо? Потому что тут можно с незнакомым человеком забухать и он приличным окажется. Я до этого в провинции долго жил. Так там полярность. Либо смотришь на все и воешь, либо пьешь по черному, до уровня говна, пока не начнешь окружающих понимать. Там балансировать сложнее.

— А зачем балансировать-то? Всю жизнь что-ли так?

— Всю жизнь. Хотя какая это жизнь. Вон, у тебя под жопой, почитай на досуге про переработку солнца в народное горе. Бери-бери, не пожалеешь. Давай ка за это дело еще по одной

— Ты думаешь мы друг друга не любим? Думаешь в этом беда? Фомич вот моралист, все мозги мне проебал, что все от того что мы никого не любим. Да хуйня все это. Мы себя не любим! Себя, понимешь!? Вот сижу я в этом говне, а нахер мне тут менять что-то если я сам как говно? Вот ты, перед тем как блядь к себе вести, уборку дома делаешь? Правильно и я не делаю. Потому что больно дохуя чести. Пришла, дело свое сделала и уебывай. А почему, не думал никогда? А я вот думал. Не любишь ты ее. И не хочешь. Это как параша — если бы не физиология — под страхом расстрела туда бы не пошел, а так идешь. Вот и с нами так-же. Мы для себя такие же бляди парашные. Ну не хочу я вот для этих рук, ног, головы этой идиотской, делать хорошо. Похую на себя, понимаешь? Будет это тело в говне жить, да и хуй-то на него! Тяготит оно меня, понимаешь? Нахер оно вообще тут появилось? Где я, а где оно? Ладно, давай еще по одной.

— Не торопись ты так

— Да чего ее держать-то? Давай не боись, вещь хорошая, плохо не будет. Это Фомич от тетки привез

— Ладно, мертвого уговоришь…

Коньяк растекался теплом по кровеносной системе. В комнатке стало заметно уютнее. Если бы еще книги подо мной не ходили ходуном при каждом движении я был бы совсем доволен

— Отчего, не думал? Я поначалу думал, это я такой урод. А потом смотрю — а мы все такие. С детства всем рассказывают, что они должны слушать старших. А эти, блядь, старшие — сами сукины дети. Живет человек — говно-говном, по всем методам анализа. Просто пидарас. И просыпается он однажды, а ему сорок пять. И что ты думаешь он делает? Он находит того, кому еще нет двадцати и начинает рассказывать, что он уже потому крут, что его родители еблись раньше. Понимаешь? И чем дальше, тем у него это сильнее. Ты сегодня эту портовую блядь пинками из дома выгнал, а через сорок лет она станет требовать, что-бы твои дети ей место уступали. Потому что, чем карачун ближе, тем сильнее правда глаза режет. Сделать хочется что-то. Почувствовать себя хоть кем-то, только бы не тем кто ты есть, не говном то есть. А из способов, которые действуют только один: кто старше, тот и пиздевее. В результате, ребенок с рождения понимает, что он — пустое множество и звать его никак и прав у него нет. Как у скотины. А дальше выбор невелик. Полюбить ты эту скотину не полюбишь никогда. Остается либо смириться, либо возненавидеть. Смиришься — сделаешь карьеру. Возненавидишь — будет о чем под стакан рассказать. Но все-равно не то это, не жизнь, понимаешь? Я вот раньше не понимал, а сейчас и рад бы не понимать, да куда денешься? Ты думаешь, зачем мы пьем, колемся, под ножи лезем? Романтика? Да какая там нахуй романтика. Мы себя убиваем. Растягиваем самоубийство. Потому как в одно мгновение страшно, да и придти к этому надо, а это редко у кого получается.

— По твоему выходит старики виноваты

— Да никто не виноват. Кто виноват, что ты не любишь кого-то? Вот и тут. Есть исключения, но в большей части мы как лишайники — симбиоз души и тела. Плывем как водоросли и паразитируем как грибы. У меня знакомый был из Англии, он всех русских звал «барбери». Я сначала понять не мог, что за «барбери»? «Бир» -знаю, медведь, а «барбери» что? А потом посмотрел, а это оказывается варвар в переводе! Русские варвары, блядь!

— Давай еще по одной, а то что-то понесло тебя

— Хорошая идея. Давай, за печи!

— Какие еще нахуй печи?

— За печи концлагерей. Да ты пей, пей. У нас знаешь в чем особенность? Вся интеллигенция сидела. Остальная страна тоже по этапу погуляла, но рабочим с чистой биографией ты быть можешь. А вот если ты писатель и не сидел, то ты говно. Ты много современных писателей знаешь?

— Сорокин, Гришковец, Толстая…

— А с похмела за пузырь их отдашь?

— Ну, с похмела, если вообще жопа наступает, пожалуй и отдам

— А есть такое, что не отдашь?

— Венечку не отдам Ерофеева, «Компромисс» не отдам. Что еще? Гашека бы не отдал, но его повсюду можно достать, так что пожалуй отдам. Словарь фитоценологической терминологии Миркина и Розенберга не отдам. Еще пару книг. А вот Шеляг-Сосонко и без пузыря отдам.

— Вот а все почему? Потому что писатели сидеть перестали

— Так, подожди. А кто из них сидел-то? Миркин или Розенберг?

— Да какая, нахуй разница! Ты идею пойми. У человека что-то получается только когда он это делает с удовольствием. А для тех, кто себя не любит, нет большего удовольствия чем себя убивать. Это извращенное наслаждение, понимаешь? Ты думаешь, почему все Сталина требуют? Порядка хотят? А то при Сталине он был! Нет, все лагерей хотят, пыток, убийства и смерти. Мы же как этот коньяк в бутылке — если нас ничего не ограничивает, растекаемся как суки, без всякого разбора. И чем сильнее на нас давят, тем что-то определенное в нас проступает. Только это извращение, понимаешь? Это болезнь.

— Почему болезнь-то?

— Потому что нас надо постоянно убивать. Если этого не делать, мы начинаем убивать сами себя. Мы должны жить на какой-то блядской планете с безумными перепадами температур, радиацией, вулканизмом, астероидами и прочей хуйней. Не пригодной для нормальных людей. И знаешь, что я еще тебе скажу? С этой хуйней пора кончать.

— С чем? — не понял я

— С Россией. Я вот раньше думал, хорошо мол, если восстановиться в советских границах. А еще лучше в царских. А потом подумал, ну восстановится. Знаешь что будет?

— Что будет?

— Да ничего не будет! Вообще ничего! то же самое говно, только в новых границах! Вот тебе важно, что-бы Дальний Восток китайцам не отошел?

— Конечно важно!

— А ты там был хоть раз?

— Нет.

— А с хуя ли тебе важно то? Ну отойдет пиздоглазым эта земля и что? В твоей жизни что поменяется-то?

— Так ведь как только начнут земли отходить, вся страна поползет!

— Вот именно, блядь! И знаешь что я думаю по этому поводу? Я думаю, что это охуенно! Давай-ка еще по одной, чего-то мы заболтались совсем. Давай, за новый русский сепаратный мир. Ты яблочком то закусывай, хорошее яблочко.

Пили мы в тот вечер долго. После коньяка пили еще какую-то дрянь. Курили «Винстон» и бычковали окурки в чашке Петри. Откуда-то появилось пиво и до ужаса сухая рыба. Помню как высыпали на газету какие-то свинные уши, как искали потом яблоко и вместо него нашли дохлую мышь. Как прощались не помню. Не помню как шел домой. Последнее что запомнил — это попытка спросить о статье, по поводу которой я пришел.

— Какая статья? Про автоматы? Да выкинь ее. Там надо перколяционную подмодель вводить. Нет, я не буду. Что значит, «почему»? Да кому оно тут нахуй надо?

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.