Вид

Из всей школьной биологии я запомнил только один интересный опыт: когда на перемене однокласснице в трусы засунули ужа. Все остальное можно было смело прогуливать, поскольку учили нас откровенной ахинее. Например, видом называли группу особей, которые свободно скрещиваются и дают плодовитое потомство.

В институте о понятии вида тоже не задумывались: главное уметь отличить один вид от другого. Что такое вид вообще — пусть у систематиков голова болит. Зато спустя годы, что ни месяц, так либо статья о дистанционном определении доминирующих видов, либо мобильное приложение для определения вида по фотографии, либо дискуссия в чатике OpenStreetMap: «Как обозначить такой вид кустов?». И критикуют, главное: «Чего это ты вместо вида, везде породу суешь?». Вид же — это так просто и привычно.

Я понимаю, никто не хочет вникать проблему понятия вида. Хотя бы потому, что единственным, кому это в достойной мере удалось был даосский философ Хоу Сян. Этот тот страшный мужик с головой Ельцина, которого каждый день показывали по ОРТ. Что такое вид? Правильный ответ: «А хрен его знает».

Представьте, что вы сообща пишете программу. Каждый файл должен однозначно называться и храниться в своем месте. Но один считает, что файлы следует раскладывать по датам, второй говорит: «Нет, давайте по названию», а третий группирует их согласно длине кода. Каждый подход приемлем, но по какому пути обращаться к файлу никто не знает. Мейден в статье 1997 года приводит два десятка разных концепций вида — каждый рабочий день месяца можно определять вид по-новому, имея на это веские научные обоснования. Сегодня мы называем видом одну группу организмов, завтра другую и так до конца месяца. Как тут не вспомнить старика Дарвина, который сокрушался, что различия между видами «расплывчаты и произвольны». Да что Дарвин, об этом писали еще Теофраст с Аристотелем.

Подобная ситуация характерна не только для естественных наук. Но если в инженерном искусстве и математике нашелся один смелый азербайджанец, то среди остальных отстаивать красоту своей жены никто не осмелился. Решили идти путем консенсуса: де Кейрос в 2007 году оформил перемирие мыслью о том, что вопреки различиям в концепциях, они все основаны на понимании вида как отдельной эволюционирующей линии метапопуляции. Возвращаясь к нашему примеру с программистами: спустя несколько десятилетий они пришли к соглашению, что файлы все-таки должны друг от друга отличаться вне зависимости от точки зрения каждого. Поэтому сделаем так: пусть в каждой директории по дате будет директория по имени, а в ней директория по длине кода. Утвердилась общая концепция происхождения, согласно которой, для выделения вида можно использовать различные сочетания критериев отличия.

В приличном обществе это называется «костыль», ну да и ладно, все не без греха. Так и жили счастливо несколько лет, пока не решили пивка бахнуть. В ноябре 2010 года журнал «Систематическая биология» опубликовал статью Ривза и Ричардса об использовании общей концепции происхождения для разделения различных видов хмеля (Humulus lupulus). Они использовали пять отличительных критериев: происхождение от общего предка, внешние отличия, отсутствие промежуточных генетических звеньев, репродуктивную изоляцию и нишевую специализацию.

Концепция сработала, но вот беда, значение каждого критерия оказалось разным. А значит сразу возникают вопросы: какой из критериев и на каком основании считать важнейшим? И что делать, если критерии противоречат друг другу? И чем объясняется достаточность набора критериев? Хотя, об этом спрашивали и до Ривза с Ричардсоном. И Розенберг спрашивал, и Шварц с МакКелви. Но не вздумайте спросить: «Ребята, может вы принцип не тот используете? Он вообще пригоден?». «Ты ничего не понимаешь. Мы ученые и мы эту классификацию уже двести лет пытаемся построить».

Что остается? Выпить пива и принять определение из современного школьного учебника: «Вид — это группа особей, сходных между собой и занимающих общую территорию». Хотя следовать такому определению — это хуже, чем ужа в трусы засунуть.

Подкаст натуралиста. Животные

Отвечаю на вопросы по теме прошлого подкаста (использование данных OpenStreetMap), а затем говорю про животных. Сразу про всех, начиная от уровня с которого начинается живое и завершая людьми.

Этот выпуск предназначен для тех, кто желает внести системность в вопрос о том, кто такие животные и для тех, кто нуждается в мощном, но достоверном способе обозвать собеседника.

В следующий раз планирую поговорить про анархические методы познания. Репосты и донейты чрезвычайно помогут ускорить этот процесс. Ссылка для донейтов прежняя:

Как политика на растительность повлияла

Существует только один тип растительности, толкование которого не вызывает споров — это растительность на голове. Остальные служат поводом если не для критики, то во всяком случае для нескончаемого геоботанического ворчания. Все потому, что ботаника наука эмпирическая: тут не до конца понятно, что такое растение вообще, а уж совокупность растений каждый описывает в зависимости от жизненного опыта.

Термин «растительность» относительно молод, популярен и часто спекулятивен. Иногда так называют даже флору, что совершенно неправильно. Флора — это перечень растений конкретного местообитания, растительность же включает и флору, и биометрию, и динамику, и ценотические связи. Понятие сложное, а потому, прежде чем говорить с геоботаником, стоит узнать какой из научных школ он симпатизирует.

Школ много: упсальская, франко-швейцарская, англо-американская, московская, ленинградская и другие. Если вникать в нюансы, то список получается длинный. Но принципиально они представляют три группы: условные американская, европейская и ленинградская (она же эколого-доминантная).

Самая понятная — американская. Ее суть в следующем: нам пофиг, что такое растительность, мы изучаем как она изменяется во времени. Сторонники этой школы без конца ищут у растительности климакс, споря о его единстве, альтернативности и безысходности.

Специфику ленинградской школы великий русский геоботаник Владимир Николаевич Сукачев точнее всего выразил во фразе: «Растительное сообщество — есть понятие чисто конкретное». Растительность в локальном месте — это не просто набор растений, а некий «сверхорганизм». Утрированно, можно привести аналогию муравейника, называть который «муравьиным домом» стыдно даже в книжках для дошколят. Ценотические связи (взаимоотношения растений) чрезвычайно важный элемент растительного сообщества, который определяет отличие растительности от флоры. Во многом благодаря Сукачеву у геоботаники появилось второе имя — фитосоциология или социология растений. Правда, лет пятьдесят назад геоботаники решили избежать обвинений в антропоцентризме и переименовали свою науку в фитоценологию.

Сторонники ленинградской школы выделяют растительность на основе доминантов (преобладающие виды) и эдификаторов (виды, создающие условия среды), что чаще всего одно и то-же. В их понимании растительные сообщества имеют четкие, ну или не очень четкие, но границы.

Европейская школа чаще всего ассоциируется с франко-швейцарской, а потому ее называют браун-бланкистской (в честь ботаника Жозиаса Браун-Бланке). К ней вполне можно отнести московскую и упсальскую геоботанические школы. Европейская школа соглашается с ленинградской в значимости ценотических связей, но никакого сверхорганизма в растительности не признает. Проще говоря: что выросло, то выросло. Почему сообщества растений в разных местах имеют сходный флористический состав? Да потому, что в этих местах другие растения не выживут. А может и выжили бы, да откуда семена возьмутся? Растительное сообщество — это когда разных растений случайно намешалось и что прижилось, то и растет. Границ у растительности никаких нет, все нечетко перетекает из одного в другое. А если границы есть, то обусловлены они либо абиотическими причинами, либо вы просто мало описаний сделали. Более того, это признала вся прогрессивная наука и только ботаник по имени Дю Ри никак не угомонится.

В европейской школе растительные сообщества выделяют на основе постоянно встречающихся видов и не важно, являются они доминантами или нет. У ботаника ленинградской школы ельник и сосняк — это два совершенно разных сообщества, а ельник черничный и ельник кисличный довольно близки между собой. У браун-бланкистов ельник и сосняк — это близкие сообщества, если под пологом вы найдете одинаковые растения.

Сторонники ленинградской школы критикуют браун-бланкистов, говоря, что их произвольное разделение растительности подобно тому «как хозяйка режет сыр». В ответ на это, браун-бланкисты говорят, что пришло время навсегда отказаться от архаичной «еловой догмы»

Откуда же такое разделение? Да все потому, что основоположники ленинградской школы, начиная с Каяндера вели исследования главным образом в лесах, где эколого-доминантный подход наиболее удобен и очевиден. Европейские же ботаники делали упор на изучение лугов, где редко можно выделить один доминантный вид. В окруженной лесами Москве огромную роль среди геоботаников играл Леонтий Григорьевич Раменский, который с 1928 года работал в… институте луговой и болотной культуры.

Так бы и продолжался этот нескончаемый спор, но вмешалась большая политика. Идеи Браун-Бланке впервые начали применять в Советском Союзе еще в семидесятых годах. Тогда на фоне мощнейшей ленинградской школы они казались чем-то диковинным, но хорошо зарекомендовали себя при описании безлесных территорий. А когда в девяностых все посыпалось, начались любопытные процессы.

С одной стороны, оказалось, что лесное хозяйство — это убыточная отрасль. Причем остается таковой до сих пор. Точнее сказать, оставалась — в 2007 году был принят Лесной кодекс в котором ни разу не упомянуто словосочетание «лесное хозяйство». Осталась только лесная промышленность, то есть лес сейчас это не «сверхорганизм» и не случайное сочетание растений, а прежде всего месторождение досок. Идея о том, что лесник как парикмахер, должен думать не о том, что состриг, а о том, что осталось, верна, но юридически закреплена лишь в виде благих намерений о «долговременном» и «неистощимом» лесопользовании. В таких условиях говорить о финансировании исследований лесной растительности не приходится, а значит и научная школа представлена старыми геоботаниками и черт знает кем на хоз-договорных подрядах.

С другой стороны, после распада Союза появилась замечательная возможность международного сотрудничества и участия в совместных грантах. Но для этого необходимо привести собственные методы в соответствие с европейскими. Здесь и оказалось, что хочешь не хочешь, а систему Браун-Бланке использовать придется. Эколого-доминантный подход весьма хорош, но довольно сложно применять его даже в таком проекте как составление карты циркумбореальной растительности, не говоря уже о «Karte der natürlichen Vegetation Europas», составленной под руководством Удо Бона еще в 2004 году.


Сегодня большинство практикующих геоботаников в России либо полностью перешли на классификацию Браун-Бланке, либо вынуждены периодически к ней обращаться. Ленинградская школа кажется чем-то устаревшим, особенно в кругу фанатов Бориса Михайловича Миркина. Спасает эколого-доминантный подход только два обстоятельства. Во-первых, русская бюрократия посильнее ветреных научных воззрений. Распад страны еще не повод менять нормативы и стандарты. Мы не задумываемся, но всякая работа в лесу по-прежнему основана на трудах Морозова, Сукачева, Каяндера, Орлова, Арнольда и других натуралистов.

Во-вторых, эколого-доминантный подход в сообществах с явными эдификаторами действительно себя оправдывает, так почему бы его не использовать? Еще Мао Цзэдун говорил: «Пусть расцветают все способы классификации растительности». Тем более, что в свете последних открытий в топологии, многие разногласия между школами теряют всякий смысл. Взять ту же проблему дискретности/континуальности растительного покрова. Сколько было споров по этому поводу, а ларчик просто открывался: не надо применять геометрию Эвклида к объектам, для которых она не предназначена.

Едва ли стоит сейчас представлять растительные сообщества как «сверхорганизм», но и говорить о совершенной случайности комбинаций растений тоже довольно странно: все-таки ценотические связи часто играют в сообществах не меньшую роль, чем почвенные и климатические факторы. Достаточно вспомнить хотя-бы легендарный «Эффект группы у растений» Юрия Владимировича Титова. Ботаника — наука, увы, эмпирическая и склонна истолковывать увиденное в рамках текущей парадигмы.

Чем бы ни оказались растительные сообщества в действительности, главное что-бы это как можно меньше зависело от политики, моды и грантовых претензий. Иначе исследовать, использовать и охранять мы будем не реальность, а жизненный опыт предшественников.